Луковые писанки для императора


О том, как отмечали Пасху Христову в Аничковом дворце Петербурга в детские годы царя Николая II, вспоминает друг его детства полковник Владимир Оллонгрен.

В Страстную пятницу с Императорского фарфорового завода привозилась груда фарфоровых прелестных яиц различных размеров. Эти яйца предназначались для христосования со всеми служащими во дворце. Большие яйца, очень дорогие, вероятно, получали лица, близкие к Августейшей семье. Меньшие размеры полагались персоналу, обслуживающему дворец.

Начиная с Великого Четверга, церковные службы проходили, как и везде, т.е. вечером – двенадцать Евангелий, которых мы, дети, не достаивали: Родители слушали их до конца. На увод из церкви разрешение у Родителей (взрослых членов Царской семьи – прим.) всегда испрашивала мать, и мы, признаться, бывали рады, когда она отправлялась за занавеску (царская семья была отделена от остальных молящихся особой бархатной занавесью у правого клироса. В церковь же был свободный доступ у всякого служащего при дворце – прим.).

В Пятницу был вынос Плащаницы, на котором мы обязательно присутствовали. Чин выноса, торжественный и скорбный, поражал воображение Ники, он на весь день делался скорбным и подавленным и все просил маму рассказывать, как злые первосвященники замучили доброго Спасителя. Глазенки его наливались слезами, и он часто говаривал, сжимая кулаки: «Эх, не было меня тогда там, я бы показал им!» И ночью, оставшись одни в опочивальне, мы втроем разрабатывали планы спасения Христа. Особенно Ники ненавидел Пилата, который мог спасти Его и не спас.

Помню, я уже задремал, когда к моей постельке подошел Ники и, плача, скорбно сказал:

– Мне жалко, жалко Боженьку. За что они Его так больно?

Подскочил и Жоржик, и тоже с вопросом:

– Плавда, за что?

И до сих пор не могу забыть его больших возбужденных глаз.

Время до Воскресения дети переживали необычайно остро. Все время они приставали к маме с вопросами:

– Боженька уже живой, Диди? Ну, скажите, Диди, что Он уже живой. Он уже ворочается в Своей могилке?

– Нет, нет, он еще мертвый, Боженька.

И Ники начинал капризно тянуть:

– Диди… Не хочу, чтобы мертвый. Хочу, чтобы живой…

– А вот подожди. Батюшка отвалит крышку гроба, запоет «Христос Воскрес» – тогда и воскреснет Боженька…

– И расточатся врази Его? – тщательно выговаривал Ники непонятные, но твердо заученные слова.

– И расточатся врази Его, – подтверждала мать.

– Я хочу, чтобы батюшка сейчас сказал: «Христос Воскрес»… Вы думаете, хорошо ему там во гробе? Хочу, чтобы батюшка сейчас сказал… – тянул капризно Ники, надувая губы.

– А этого нельзя, батюшка тебя не послушается.

– А если Папа скажет? Он Великий князь.

– И Великого князя не послушает.

Ники задумывался и, сделав глубокую паузу, спрашивал:

– А Дедушку послушается?

– Во-первых, Дедушка этого не прикажет.

– А если я его попрошу?

– И тебя Дедушка не послушается.

– Но ведь я же его любимый внук? Он сам говорил.

– Нет, я его любимый внук, – вдруг, надувшись, басом говорил Жоржик, – Он мне тоже говорил.

Ники моментально смирялся: он никогда и ни в чем не противоречил Жоржику. И только много спустя говорил в задумчивости:

– Приедет Дедушка – спросим.

На самом же деле любимицей Императора Александра II была маленькая Ксения. Приезжая во дворец, Император не спускал ее с колен, тетешкал и называл «моя красноносенькая красавица». Несмотря на все недостатки воспитания, слишком оторванного от земли,.. дети оставались детьми, и ничто детское им не было чуждо. …И потому, когда я сказал, что иду сейчас в мамину квартиру, где Аннушка красит яйца, то впечатление было такое, будто гром ударил среди ясного неба!

Что такое «красить яйца»? Как это так – «красить яйца»? Разве можно красить яйца? И в сравнении с этим любопытством чего стоили все писанки, изготовленные на Императорском заводе? Вырваться из царских комнат не так-то легко, и тут нужен был весь опыт приснопамятной Псковской улицы, чтобы выбраться в эту сложную и трудно одолимую экспедицию. Нужно было, главным образом, преодолеть бдительность мамы…. Аннушка делала какую-то прочную краску из лукового настоя, который разводила в глиняной миске. Вся мамина квартира пропахла луком, так что даже Ники осведомился:

– Что это так в глаза стреляет?

Но когда он увидел, как обыкновенное яйцо, опущенное в миску, делается сначала бурым, а потом – красным, удивлению его не было границ. Аннушка, добрая девка, снизошла к нашим мольбам, засучила нам рукава, завесила грудь каждому какими-то старыми фартуками и научила искусству краски. И когда изумленный Ники увидел, как опущенное им в миску яичко выкрасилось, он покраснел от радости и изумления и воскликнул:

– Это я подарю Мамочке!

Мать вернулась… Хватилась нас, безумно испугалась… Разумеется мне как заводилке влетело больше всех. Влетело и Аннушке, а Аннушка огрызалась:

– Ну что ж, что Царята? Дети – как и есть дети. Всякому лестно.

Забрав в руки плоды своего искусства, мы, под стражей, с невероятно вымазанными руками следовали на свою половину... Начали мыть нам руки, принесли песку, но краска так и не отмылась до самой Фоминой.

Во время христосования отец Ники вдруг потянул носом и спросил:

– Что-то ты, брат, луком пахнешь, а?

И тут заметил его неоттертые руки.

– А ну, ты, Жорж? Ты, Володя?

Понюхал всех. От всех несло луком.

– В чем дело?

Мать со слезами объяснила происшествие. Александр Александрович расхохотался на весь дворец.

– Так вы малярами стали? Молодцы! А где ж ваша работа?

Мы бросились в опочивальню и принесли свои узелки.

– Вот это – Папе, это – Маме, это – Дедушке.

Александр Александрович развел руками.

– Вот это молодцы, это – молодцы! Хвалю. Лучше всякого завода. Кто научил?

– Аннушка.

– Шаль Аннушке! И пятьдесят рублей денег. А вам – по двугривенному. Сколько лет живу на свете – не знал, что из лука можно гнать краску!

И через несколько минут после его ухода нам принесли по новенькому двугривенному.

Из книги И.Д. Сургучева «Детство императора Николая II»

Archive